«Никто не ест левой рукой»: как мы предаем своих детей

«Никто не ест левой рукой»: как мы предаем своих детей Елена Ивановна, как она сама говорила, «взялась» за Сашу Ильинского. Поскольку в сад ходило мало детей, воспитательница направила всю свою энергию на перевоспитание Саши. Он был левшой. Даже Стасик им восхищался. Саша управлял левой рукой лучше, чем правой. Стасик даже пытался научиться делать так, как Саша, и пытался писать и рисовать левой рукой, но у него плохо получалось. Саша не только рисовал, но и резал ножницами, чистил зубы и держал ложку в левой руке. Елена Ивановна вызвала его маму. Они долго шептались в раздевалке, и после разговора воспитательница вышла довольная, будто съела в одиночку целый торт. Уже на следующее утро она достала здоровенный бинт и начала приматывать левую руку Саши к туловищу. Сашина мама стояла в раздевалке и молча наблюдала за процессом. Сын смотрел на маму, надеясь, что она вмешается и остановит странное бинтование. Но мама делала вид, что все нормально. Саша начал вырываться, вытягивать из-под повязки руку, но Елена Ивановна его одернула:
Стой спокойно. Это для твоего же блага.

И продолжала туго мотать руку мальчика. Саша еще раз повернул голову, чтобы увидеть маму в дверях раздевалки, однако она уже ушла. Весь день Саша ходил с привязанной к боку рукой. Он пытался ослабить бинты, но Елена Ивановна постаралась — примотала намертво.

Когда мы вырезали из цветной бумаги звезды, чтобы сделать открытку к седьмому ноября, Саша сидел и с ужасом смотрел на ножницы, не решаясь взять их в правую руку.

— Режь. — Елена Ивановна встала над ним и никуда не уходила.

Саша взял ножницы правой рукой и попытался резать. Конечно, у него ничего не получилось.

Весь день он ходил с выражением крайнего удивления на лице и все время оглядывался в сторону раздевалки

— Тебя надо переучивать. Никто не пишет левой рукой. Никто не держит ложку левой рукой, — объясняла Елена Ивановна, — все дети делают это правой. И ты тоже будешь. Надо стараться. Всех переучивают, так что не ты первый, не ты последний. Потом еще спасибо мне скажешь.

Саша старался. Но не мог. За обедом он облился супом и уронил на пол котлету. Елена Ивановна заставила его поднять котлету и все равно ее съесть. Саша не сопротивлялся. Он очень хотел все делать правой рукой, но именно левая его слушалась, а правая — нет.

Спите в темноте. Даже небольшой ночник или лунный свет резко снижают выработку мелатонина. Это гормон сна, ответственный за его качество. Причём чтение перед сном с экрана телефона, компьютера, электронной книги с подсветкой имеет такой же эффект.

Он не плакал, хотя остался голодным, не сопротивлялся, когда после тихого часа Елена Ивановна перемотала ему руку покрепче. Весь день он ходил с выражением крайнего удивления на лице и все время оглядывался в сторону раздевалки. Наверное, он надеялся, что там, в дверях появится мама и скажет воспитательнице, чтобы больше его не мучила. Наверное, Саша никак не мог поверить в то, что мама дала добро на подобные истязания.

— Почему он не спорит? — спросила я Стасика. Я до жути жалела Сашу, который левой рукой вырезал такие цветы, какие мы правой не могли сделать. И он очень здорово рисовал левой рукой, хотя ему приходилось класть лист по-другому. Наискосок. Но все равно его рисунки оказывались самыми лучшими. Я не понимала, почему его наказывают, переучивают и почему он даже не плачет, не вырывается. — Его мама на это согласилась, — ответил Стасик.

— Ну и что? Ему же плохо! Ему надо помочь! — Во мне проснулись чувства, которых я прежде не испытывала. Я хотела спасти Сашу от мучений. Уж он-то их точно не заслуживал.

Когда мы собирались на прогулку, Саша всегда одевался с левой руки и обувался с левой ноги — натягивал куртку на левую руку, а ботинок — на левую ногу. Елена Ивановна подскочила и стала рассказывать про плохую примету — обуваться с левой ноги. А нужно все делать с правой — именно правую ногу первой спускать с кровати, когда просыпаешься, и правой же ногой ступать за порог квартиры, когда выходишь на улицу. Иначе удачи не будет.

Уже в детском саду дети перестают любить родителей. Вы, взрослые, разве этого не знали? Или тоже забыли?

Во время полдника Саша опять облился киселем и уронил на пол запеканку. Елена Ивановна начала над ним смеяться — взрослый мальчик, а ест, как младенец. Разве не стыдно? Саша молчал. Он терпел целый день. И весь следующий. Он ходил вонючий, с застывшими пятнами супа на рубашке. Ему было плохо.

Но Елена Ивановна радовалась — ее методы действовали. Саша, с ее точки зрения, ровнее, чем накануне, вырезал круг из цветной бумаги правой рукой и меньше облился супом. Он ел очень медленно, аккуратно поднося ложку ко рту. Наклонялся ниже, уткнув нос чуть ли не в тарелку, чтобы поменьше пролить. Саша сидел за столом дольше, чем мы все, а воспитательница стояла за его спиной, следя за тем, чтобы он доел суп. Все дети хотят угодить родителям.

Все дети боятся маму или папу. Дети не хотят расстраивать родителей. Ребенок на многое готов ради родительской похвалы и одобрения. Саша был готов управляться правой рукой и ходить с привязанной к боку левой. Раз его мама так захотела. Но рано или поздно терпение заканчивается даже у самых послушных детей.

При всей любви к родителям они хотят просто жить и борются за выживание как умеют. И именно в детском саду учатся врать, а в школе уже закрепляют и оттачивают этот навык. Даже самые честные дети вынуждены прибегать к вранью. Чтобы жизнь стала хоть немного легче. И уже в детском саду они перестают любить родителей. Вы, взрослые, разве этого не знали? Или тоже забыли?

Именно детский сад — время самых неожиданных открытий и самых горьких разочарований. И если вы думаете, что ребенок меняется из-за отобранной игрушки, то нет, это не так. Именно в этом возрасте — средней или старшей группе детского сада — дети понимают, что родители их предали. А если пока этого не сделали, то сделают завтра или в ближайшем будущем.

«Никто не ест левой рукой»: как мы предаем своих детей

Да, очень верное слово — предательство. Когда ребенок думает, что мама должна заступиться, спасти, уберечь, защитить, а она этого не делает. Разве это не самое страшное предательство? Разве такое можно забыть и простить? И самое главное: дети не понимают, почему так происходит. Почему самого страшного унижения, оскорбления или издевательства нужно ожидать не от воспитательницы, нянечки или других детей, а от родителей? Тех, кого дети любят безусловно и кому готовы простить многое.

Вот Стасик простил маме, что она лишила его отца и заставляет называть чужого дядю «папой». Он даже простил то, что его мама завела себе нового, «нормального» ребенка. А я прощала маме, что она не ходит на мои выступления и забирает из садика позже всех. Но того, что случилось с Сашей, я бы даже Ленке Синицыной и Светке Ивановной не пожелала.Однажды Елена Ивановна не сразу начала приматывать Сашину левую руку к туловищу. Он стоял, ждал экзекуции, которая не наступала. Саша робко улыбнулся. Наверное, за считаные секунды он решил, что его мучения закончились. И ему снова разрешено все делать левой рукой. Он наконец съел манную кашу, не облившись, поскольку держал ложку в левой руке. Но после завтрака на пороге группы появилась Сашина мама. Она держала в руках бинты. Упаковок было много.

Для здоровья женщин развод не столь губителен: те из них, что развелись и так и остались одинокими, живут почти столько же, сколько и женщины в длительном браке.

Сашина мама передала бинты Елене Ивановне, и та подозвала к себе Сашу — заматываться. Мне стало плохо. Саша подошел и привычно прижал левую руку к туловищу. Елена Ивановна заматывала бинт, а его мама помогала воспитательнице. Такого даже я не ожидала. Для Саши этот день стал самым страшным в жизни. Он мог считать, что во всем виновата Елена Ивановна, но оказалось, что его мама тоже виновата. Ведь она принесла бинты. И не один, а несколько. И помогала заматывать собственного сына.Воспитательница затягивала бинт намного туже, чем в прошлые дни, рассказывая Сашиной маме, каких успехов достиг Саша в поедании супа. Мама кивала. А потом ушла, оставив сына стоять посреди группы с перемотанным телом и свободной правой рукой, которая висела плетью. Саша сам будто сдулся.

Саша подошел к маме и ударил ее свободной рукой. Неумело, легко, совсем не больно. После этого он сел на стул и не двигался

Последняя надежда на спасение, последняя отговорка, что во всем виновата Елена Ивановна, рухнули в тот самый момент. Саша понял, что его предала прежде всего мама. А воспитательница — только орудие.

Даже я обалдела от такого зрелища. Саша не плакал, но лучше бы он заревел. У него изменился взгляд. Я видела, что Стасик тоже наблюдал за этой сценой. Саша подошел к маме и ударил ее свободной рукой. Неумело, легко, совсем не больно. После этого он сел на стул и не двигался. Он больше не оглядывался и не искал взгляда матери, стоящей в дверях. Он вдруг стал другим.

Вряд ли это заметили Елена Ивановна и Сашина мама. Они ушли в раздевалку, где шептались о поступке Саши. Воспитательница предлагала наказать мальчика, ответа его мамы я не услышала. Мне очень хотелось помочь Саше, но я не знала, как.

— Стасик, давай ему поможем, — подошла я к своему другу.

— Он не просил, но давай.

Стасик опять меня удивил. Я думала, ему все равно. Или он захочет, чтобы Саша попросил о помощи. Но Стасик подошел к столу, за которым обычно сидела Ленка, и достал ее ножницы, которые считались самыми лучшими в группе. Наши, обычные, даже картон с трудом резали. А у Ленки были привезенные из Польши, как и карандаши, фломастеры.

Потом Стасик молча подошел к Саше и подрезал бинты. Но так аккуратно, что со стороны могло показаться, что Саша по-прежнему сидит с привязанной рукой. Хотя на самом деле он мог вынуть руку из перемотки.

Когда самые главные страдания ребенка достигают слишком высокого градуса, неприятности меньшего масштаба кажутся ему ерундой

Сашка все еще сидел, застыв. Кажется, он все еще думал о маме, которая не просто разрешила его мучать, но и лично подавала воспитательнице инструменты для мучений. Если бы Сашина мама не принесла бинты, Елена Ивановна не стала бы упорствовать в перевоспитании. Мальчик сидел, замерев, и, казалось, даже не видел, что делает Стасик с его бинтами. И только во время обеда, улучив момент, когда Елена Ивановна отвернулась, вынул левую руку из перевязи и быстро съел суп.

— Ну вот, молодец! Даже не облился сегодня! — обрадовалась воспитательница, увидев пустую тарелку. Когда Сашка вырезал ровный круг, Елена Ивановна чуть не прыгала от восторга.

— Я же говорила, что можно переучить! А ты упрямился! — восхищалась она.

Саша, который вырезал круг левой рукой, молчал. Но уже вечером наш обман раскрылся. Елена Ивановна стала разматывать бинты и заметила, что они надрезаны. Ее педагогическая методика и достигнутые успехи полетели коту под хвост.

— Ты! Как ты? Кто тебе помог? — Елена Ивановна готова была ударить Сашу. Он это почувствовал и пригнулся.

Признавайся, кто тебе помог! — кричала Елена Ивановна.

Саша молчал. Он бы ни за что нас не выдал, я это точно знала. Ему было уже все равно. Я давно заметила такой фокус. Когда самые главные страдания ребенка достигают слишком высокого градуса, неприятности меньшего масштаба кажутся ему ерундой. Сашу предала мама, он никак не мог это пережить. Так что допрос воспитательницы казался ему чепухой.

Наверное, Саша был совсем ни при чем. Но Елена Ивановна взбеленилась, орала на нас и отменила утренник

Елена Ивановна зашлась от приступа ярости и вечером, когда за Сашей пришла мама, что-то ей сказала. На следующий день он в группе не появился.

Ребёнку необходимо время на игры и общение с одноклассниками.

А где Саша? — спросила я, поскольку не могла не думать о нем.

— Там, где ему самое место. В садике для дебилов. Куда и ты скоро попадешь, — рявкнула Елена Ивановна.

— За что? — не поняла я.

— За все. Не группа, а сборище ненормальных. Вот уж повезло, так повезло. Какой был прошлый выпуск хороший! А вы — наказание на мою голову. Да вас с рождения надо было в специнтернат отдавать!

Наверное, Саша был совсем ни при чем. Но Елена Ивановна взбеленилась, орала на нас и отменила утренник. Буквально за два дня до выступления.

Праздник для всех детей, а не для избранных, — строго сказала воспитательница, и не заболевшие дети, которые продолжали ходить в сад, немедленно почувствовали себя виноватыми в том, что не заболели, как все остальные.

Чем для меня стал тот день? Всем. Откровением, инициацией, прозрением, взрослением. Я поняла, что есть сила посерьезнее подарков и договоренностей. Случай. Банальный случай. Или судьба, провидение. Сначала один случай дал мне роль со словами, потом тот же случай ее отобрал. Так что не все зависит от человека и его действий. Иногда удача может поманить, а в последний момент отвернуться.

Мне, как ни странно, стало даже легче. Я успокоилась. Если бы я выступила со словами, то все бы вспоминали, что это из-за карантина и из-за того, что «больше некому». А мама все равно не собиралась приходить на утренник.

«Никто не ест левой рукой»: как мы предаем своих детей В издательстве «Эксмо» выходит новая книга писателя и журналиста Маши Трауб «Лишние дети». Девочка Рита, героиня этой истории, ходит в старшую группу детского сада и ненавидит взрослых. Риту окружают люди с искалеченными судьбами: пожилая сторожиха, малыш с логопедическим дефектом и другие. Но, несмотря на психологически тяжелую тему, эта книга, пронизанная болью и обреченностью, — манифест надежды. Никто не должен быть лишним человеком. И в самый отчаянный момент помощь придет с неожиданной стороны. Маша Трауб — автор множества трогательных и эмоциональных историй, написанных в живой, часто ироничной манере. В книге «Лишние дети» она взялась за непростую тему беспомощности маленьких людей в мире равнодушных взрослых. И блестяще с ней справилась.

Каждая деталь выписана с кинематографической убедительностью — читатель словно перемещается в группу детского сада, чувствует запах несъедобной каши, ходит строем, гуляет по расписанию и учится класть подушку уголком на по-солдатски застеленную кровать.

«Взрослые часто говорят: «Тот год стал для меня решающим» или что-то вроде того. На самом деле вранье. Все решается в детстве. Для меня все определилось в год, когда я перешла в старшую группу детского сада. Если бы я ходила в другой садик, или не ходила вовсе, или у меня были другие воспитатели, то и я бы стала другой. Точнее, так: не стала бы такой».

До последних страниц автор держит читателя в напряжении. Группа, в которую перешла Рита, словно обречена: все дети странные, воспитательницы сменяют друг друга, и каждая хуже предыдущей. Тесный мирок детского сада становится моделью взрослого мира, в котором нет пощады и сочувствия. И только проявление простого человеческого участия дает поддержку, когда доверять уже некому.